Апрель 1985 года

0
26

Советский союз. Мне 23 года. Я работаю дворником при Литературном институте им. Горького. До работы добираюсь за час сорок минут. Встаю полшестого утра. Возвращаюсь к девяти вечера. Когда я раздеваюсь в прихожей, снимаю своё любимое серое драповое пальто, вылезаю из солдатских ботинок, то звучит одна и та же музыка из телевизора (заставка информационной программы «Время»). Мне нравятся такие моменты ― зафиксированные одноименным клеем, шаблонные. Например, я всегда захожу в метро в один и тот же вагон, в одну и ту же дверь и сажусь на одно и то же место. Если место занято, то я жду следующего поезда. Или… в моей куртке четыре кармана, и каждый карман предназначен для определённого хлама. В одном лежат ключи, в другом папиросы (я курю Беломор), в третьем шариковая ручка и блокнот, в четвёртом кожаный коричневый кошелёк и проездной на все виды транспорта. Если ключи или папиросы окажутся не в том кармане, то я потеряюсь не только с ключами, но разминусь с действительностью (как это ни банально), навсегда застряв в своих фантазиях, беспрерывном писании стишков, прозы или ещё бог знает чего. Для меня важен этот ритуал привязанностей, сохраняющий и мою память: где я, как я и о чём. Моя память приходит извне. Внутренняя память не задалась. Порой я чувствую в голове безликие пустоты, щемящий вакуум, который жжётся (буквально), пока я не прикоснусь к какому-либо предмету, и вакуум не заполнится шероховатым ощущением. Или мне обязательно нужно видеть человека, чтобы вспомнить, как его зовут.

Какие ещё симптомы моего сумасшествия имеются? Заканчивая мысль, я забываю с чего начал. Я не способен что-либо формулировать. Не могу перечитать собственных текстов с тем, чтобы понять, о чём написал. То есть, я совсем не воспринимаю текстов, написанных мной, как читатель. Я могу их десятки раз переписывать заново, так и не распознав, какой из вариантов лучше. Может быть, все никуда не годятся. Я приставляю одно слово к другому, исходя из послышавшейся цельности. Я обхожусь тонкими нитями привязанностей. Я вхожу в дом, снимаю драповое пальто, развязываю шнурки на солдатских ботинках и слышу привычную мелодию, заставку информационной программы «Время». В этот момент передо мной проносится состав, гремящий на стыках тяжело нагруженными вагонами. Моя страна ― поезд. Она всегда в пути. Я стою на насыпи и, открыв рот, наблюдаю за мелькающими мимо огнями в пыльных окнах, чувствую, как по моим щекам бьёт разогнавшийся ветер. Мне никогда не перейти на противоположную сторону сна, этого видения. Вагонам нет числа.

Мне всегда хотелось покончить жизнь самоубийством. Как это ни парадоксально, но я не совершал никаких реальных попыток отравиться, прыгнуть с высоты, шагнуть под поезд из-за той же рассеянности. Чтобы покончить с собой, нужно сконцентрироваться. А мне не удаётся выстроить себя как объект что-либо воспринимающий. Я в образе самого отчаяния.

Но однажды… О, это полезное для прозы и такое бессмысленное в действительности «однажды». «Однажды» существует только для чтения. Я снимаю драповое пальто, вылезаю из солдатских ботинок и сажусь ужинать под монотонную речь диктора из программы «Время». Я слышу об «улучшении стиля деятельности». Да, да… там были такие слова. Сказанные обычным равнодушным тоном, скрывшимся за наковальней дикции. Это случилось 23 апреля 1985 года. Впервые точная дата обрела материальность в среде моего хаоса. Восприятие, до этого ниспадающее в бездну, в какой-то момент обращается вспять. Это длится несколько минут. Но я чувствую невероятный прилив вдохновения. Окружающее вокруг меня с абсурдным выгулом голосов, идеек, транспорантов, интриг, бытовой гнили, сладкой несчастной любви, пластики диссидентства и железного занавеса, ― вдруг, выстраиваются в целостную картину, потрясающей своей повседневностью, простотой и… мне странно это говорить: божественной красотой. И я записываю следующий текст, впервые связавший меня с реальностью. Тут же… у телевизора, прихлёбывая из фарфоровой чаши остывший чай. Я запомнил горьковатый отвратительный вкус не менее точно.

__

После сирой зимы, истеричных метелей, тяжёлого пальто, закутавшись в которое бродил я по кривым московским улочкам, грелся в булочных, присаживался на обледеневшие скамейки… и дрожал, не останавливаясь, не имея вдохновения согреться даже в тёплом помещении… Правда ли, что я настолько продрог или заметало по нервам? Мело от бесноватой своей неприкаянности? А внутри такая мука, подлость во всём, даже в булках по десять копеек из магазина на улице Горького, пахнущих прогоркло, керосином.

Я входил в булочную, где под ногами рассыпаны вонючие опилки, по правую сторону колбы с соками, по левую прилавок, где можно было купить кофе в гранёном стакане и какую-то сдобу. За изюмом, в воронке непропеченного теста лежали катушки дрожжевой муки, зябкой на вкус и кислой, напоминающей детскую шипучку, сыпавшуюся прямо в рот. Даже в булках примечаешь коварство, предательство. Но есть хочется настолько, что ты в силах превзойти отвращение.

Так вот… после бесконечных простуд и намертво заклеенного окна в отсыревшей на сквозняках комнате… сумасшедших мыслей, причиной которых были разного рода обстоятельства, неразрешимые по сути…

После всего, как принимаешь какое-то решение, но оно оказывается недействительным, поскольку не формулируется в понятиях установленной раз и навсегда реальности. Например, исполнить арию из оперы, которая звучит в тебе столь явственно, что ты вибрируешь. Но у тебя нет голоса. Или уехать из страны. Но у тебя нет страны.

После того, как за каким-то лешим надеешься на весну, которая сумеет хотя бы снять с меня это тяжёлое пальто… В которой есть не только природная благодать, но и практическая польза. Можно каждый день выезжать за город, забираться подальше в лес и сидеть под сосной или берёзой в одиночестве, слушая птиц. Надеешься на весну, что она улучшит «стиль деятельности».

Пришла весна. Но в голове те же мысли, пространством те же углы, временами та же бессонница. Весна ранняя, с косой изморосью и вломившейся свежестью. Голова только закружилась и заболела. И нет ничего лучше, как оставить всё и вся по-прежнему. Не соприкасаться, не маячить ни перед кем, не юлить и, главное, не врать собственной бездарности. Боже, как же я наивен! Как же хочется совершать поступки, когда едва заметное движение вдоль ментальности приводит лишь к обратной последовательности тех же ничтожных, самоубийственных мыслей.

Я переписал несколько стихотворений. Они бесполезны, но пытаются об этом рассказать по-особенному. Необходимо запастись терпением, чтобы разобраться в безотчётном и искусственном. Останется на виду с десяток страниц, искренне возмутившихся потере времени, перебежавшего из пустого в порожнее.

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Пожалуйста, напишите ваш комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь

один × один =

Проверка комментариев включена. Прежде чем Ваши комментарии будут опубликованы пройдет какое-то время.