От человека к человеку

0
18
Михаил Петров
Михаил Петров

Владимир Куницын

(Знакомьтесь: Михаил Петров)
Гораздо проще узнать человека вообще, чем какого-либо человека в частности.
Ф. Ларошфуко
Всякий рано или поздно попадает на свою полочку.
Любимая поговорка В. Г. Белинского

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

С Михаилом Петровым мы познакомились в самолёте. На земле, до взлёта. Представляю, как было бы, наверное, эффектно, если бы два человека протянули и пожали друг другу руки на высоте десяти тысяч метров, в проносящейся по небу дико ревущей железной машине, ну прямо как у чёрта в ступе. Но нет, всё было прозаично, и непосредственным поводом послужил чисто бытовой факт. Устраиваясь на сиденьях, ощупывая крепкие и наивные ремни, мы одновременно познали скупость Аэрофлота: мои колени жёстко уткнулись в спину Петрова. Ещё не успев пережить сложную гамму чувств, начинавшуюся досадой (лететь-то 9 часов) и кончавшуюся смутной виной перед сидящим впереди, я увидел лицо Петрова. Оно возникло над моим закутком (по непреодолимой привычке высматривать землю я захватил кресло у окна), выражение его было далёким от благодушия, глаза, уменьшенные стёклами очков, смотрели строго и взыскующе. Я пожал плечами и указал на собственную скрюченность. Петров зафиксировал её, но не обмяк. Однако отказался поменяться местами со своим соседом, прозаиком Дмитрием Дурасовым, может быть, утешившись моим обещанием на обратном пути предоставить свой позвоночник его коленям.

В самолете нас одиннадцать человек, объединённых общей целью. Мы летим в Благовещенск руководить совещанием молодых публицистов Дальнего Востока. Однако и сами мы не старцы. В прошлом году, то есть в ноябре 1982 г. (а Благовещенск – это уже май 1983 г.), по инициативе журнала «Литературная учёба» и при поддержке ЦК ВЛКСМ состоялся в Новосибирске зональный семинар молодых литераторов Сибири. В своём роде это был эксперимент – руководители семинаров и участники его в основном оказались ровесниками. И опыт целиком удался. Более того, вылился в полный энтузиазма, самоотверженный радостный труд. Руководители с жадностью разыскивали таланты, участники же, может быть впервые, получили шанс быть понятыми со всей глубиной – ведь ровесники же, об одном и без возрастной дистанции думаем и болеем! Открытия были. Самое яркое – Николай Шипилов, поэт и прозаик (см. «ЛУ» № 4 за 1983 г.). Если бы только одного Шипилова нам удалось «открыть», семинар можно было бы считать удачным. Но в Москву «прилетело» и много других рукописей. Россия Сибирью «прирастать» будет – пророчество Ломоносова сбывается и в применении к литературе.

Я пишу о Михаиле Петрове, потому что он для меня (глубокое убеждение, что не только для меня) тоже открытие. Парадоксально, что это знакомство состоялось не в Москве, не в близком Калинине, где живёт Петров, а на пути в дальний, дальний город – «благой вести» – Благовещенск. Мне представляется оправданным ещё одно отступление от темы этих заметок – я хочу сказать несколько слов хотя бы о некоторых из тех, кто тогда летел. Дело в том, что все мы (конечно, не только «благовещенцы», список куда шире) стали как бы частью друг друга, той необходимой духовной частью, что живёт в нас и как-то, пусть и незримо, влияет на наше дело, нашу работу, присутствует уже в том центре души, который заправляет силами притяжения и отталкивания, то есть в центре нравственных, эстетических, идейных координат, дающих человеку творческого труда ощущение устойчивости в пространстве и времени культуры.

Собственно, речь вот о ком. Владимир Арсеньевич Ситников, замечательный публицист «старшего» поколения, публицист первого, блестящего ряда, в котором такие корифеи жанра, как И.Васильев, Ю.Черниченко, И.Синицын, А.Стреляный, А.Аграновский… За глаза в нашей «команде» Ситникова называют любовно «отцом». Мне кажется, что в деревнях, в которых ему приходится часто бывать, при его появлении должны смолкать самые свирепые собаки – такой тихой и прочной добротой от него веет.

Юрий Соколов моложе В.Ситникова, но так же бел головой. В Благовещенске нас поселили в одном номере гостиницы. Однажды я зачем-то возвращался в нашу комнату и увидел Ю.Соколова у столика дежурной по этажу, женщины лет шестидесяти. Они о чём-то тихо беседовали. Юрий Фёдорович зашёл следом за мной взять стакан с чаем. Только тут я и заметил, как Соколов взволнован. Он буквально не находил себе места, нервно ходил по комнате, держась за сердце, и говорил: «Володя, если бы ты знал, какое несчастье, какое несчастье…». А потом, весь в этом разбитом чужим горем состоянии, схватил горячий стакан и вышел. Уже в Москве, позже, я прочитал его первую книгу прозы «По случаю приезда» («Современник», 1983). Искренность и сострадательность автора были для меня вне сомнений.

К прозаику Дмитрию Дурасову критика только начинает приглядываться. Но из поля её зрения он, надеюсь, не выпадет. Судя по его первой книжке «Обладатель дивной лебеды» (1982 г.), в литературу вошёл одарённый человек. Дмитрий «похож» на свою прозу, он живописен, щедр, но чувствуется, что он и глубже, мудрее, разностороннее того, что пока написал. Его любовь к охоте, рыбалке, собиранию старинных вещей (особенно оружия) живо и талантливо нашла отражение в его нынешней прозе. И всё же Дмитрий Дурасов, на мой взгляд, способен сделать гораздо больше того, что уже сделал.

Итак, экспозиция всё та же: касаясь друг друга взглядами, сидим мы, прижатые ремнями, и ждём движения.

Самолёт наконец-то разозлился, дёрнулся и, разминаясь и поскрипывая, покатил к взлётной полосе…

Вошли в облака. Вышли. Снежные барханы и солнце. Небо во все стороны лазурное. В салоне оживление. Наш «уголок», окупая вдохновение в заоконный пейзаж, объявил соревнование на лучшее красочное сравнение.

М.Петров резко снижает пафос. Ему облака напоминают мартовское рыхлое поле, «и хорошо бы далеко-о огонёк в избе». Пока для меня Петров – это просто Петров, человек с реденькой, клинышком («козлиной») бородкой, в очках, с прямыми тёмно-русыми волосами. Он чуть выше среднего роста, костист, лет сорока (оказалось – сорока пяти), похож, по литературным ассоциациям, то ли на земского врача, то ли на сельского учителя, то ли на обрусевшего немца, какого-нибудь Карла Карловича, то ли просто на русского интеллигента конца XIX века из разночинцев. Что-то в нём есть старомодное и устойчивое, знакомое. Слегка, едва-едва заметно картавит, говорит небыстро, размеренно, плавно, точно ставя слова. Слушать его речь – удовольствие. Я пока только слегка примечаю это, потом, когда мы с ним сойдёмся ближе и он «разговорится», ещё раз поймаю себя на мысли, как редко стали люди говорить хорошо и какая это, оказывается, эстетическая радость – слышать образную, живую речь.

Но кто этот Петров, на высоте в десять километров затосковавший об огоньке в избе?

Стюардесса носит Петрову и Дурасову воду чашечку за чашечкой. «Дмитрий! – спрашиваем строго мы. – В чём причина такого успеха?» Дмитрий просовывает между кресел разворот «Литературной России» с рассказом и портретом Петрова: «Петрова опознали!».

Просто какой-то культ Петрова. Читаю рассказ под названием «Сломанный забор». Восстанавливается парк в старинной усадьбе. Когда-то здесь бывал Пушкин и создал несколько стихотворений. Лесничий бредит строчками Пушкина, в которых, оказывается, говорится о том же, что любит он сегодня, как любил когда-то полтора века назад поэт. Парк восстановлен в точности, бережно. Работяги лесничий и техник-лесовод цитируют Некрасова, поминают Чаадаева… Да, натяжки и привкус благостности очевидны.

Откладываю газету и задумываюсь над тем, правдив ли Петров, верит ли сам в то, что искусство способно вот так резко и властно переполошить душу человека, надолго, если не навсегда, озарить её высшим светом.

Прибыв в Благовещенск, первым делом отправляемся на берег Амура. Спускаемся с великолепной, державной набережной прямо к воде. На той стороне – Китай. Всматриваемся – да, вон проехал на велосипеде китаец. Кто-то тоже спустился к реке, наверное, видит нас. Солнце и ветер не знают, на что ещё потратить свою силу. Амур величав и мутен. Город Хэйхэ напротив будто прижался к земле – одно-, двухэтажные дома, но над каждым в несколько метров каменная труба. Частокол труб. Трудно поверить, что вот эта вода, разделившая два берега, и есть граница. Буднично как-то.

Вечером собираемся у Петрова и Дурасова в номере. Включаем телевизор. Один канал показывает китайскую программу. С любопытством вживаемся. Судя по тому, что происходит на экране, сюжет незамысловат, да и мимика у актёров настолько по-детски наивна и эмоциональна – право, начинает казаться, что ты кое-что понимаешь. Вдруг Петров в общей тишине начинает «переводить». Мало того, что он очень точно попадает в мимику и жесты актёров, он ещё при этом и пародирует профессиональных переводчиков – говорит подчёркнуто бесстрастно и округляя по-свойски фразы, как бы «забалтывая» текст. Конечно же, с этого вечера Петров в фаворе. И мы ещё не раз «плачем» благодарными слезами.

При распределении руководителей по группам семинаристов получилось так, что мы с Петровым оказались вместе. Он волновался перед занятиями, но когда начинал говорить, как бы освобождался и гипнотизировал речью. Разбирал рукописи доброжелательно, но строго, не поступаясь истиной, подробно и доказательно, выводя на проблемы, заставляющие мыслить широко и серьёзно. Кажется, все мы чувствовали его ненавязчивое превосходство, и в нашем семинаре Петров был авторитетом номер один…

Мои первые впечатления претерпели некую эволюцию. От колкости глаз Петрова в самолёте, от лёгкого разочарования по прочтении рассказа до обаяния его сдерживаемой веселости, до ясного ощущения цельности человека, накрепко связанного с реальной жизнью страны.

И возникло желание попытаться проникнуть в глубину этой цельности, к истокам. Вызнать секрет её. Признаюсь, не только ради читателя, но и ради себя. Этой жажды обогащения мне не стыдно.

В ЧЁМ ПУТЬ И В ЧЁМ СУДЬБА?

Цельность – это что-то такое, что играет в прятки с самой определённостью слова, её обозначающего. Я видел Петрова весёлым, хмыкающим от удовольствия при встрече с поразившей мыслью, догадкой или просто метким оборотом. Но он же на моих глазах впадал в мрачную меланхолию, «демонизм», мизантропию. В таком состоянии скептицизм его тяжёл и агрессивен в захвате духовных территорий. В эти минуты представал человек, тяжко сомневающийся, страдающий от собственного недоверия к ближнему, к власти дела, которому он себя посвятил. Казалось, из этой тёмной глубины никогда уже не вырваться лучам света. И эта темнота, признаюсь, манила не меньше. Расстояние между крайними точками состояний духа, диапазон перепадов, естественно, неизмеримые математически, всё же обещали, обещали некую биографию борьбы, плоды которой, как известно, прямо зависят от силы сшибки. Под этим углом зрения творчество Михаила Петрова предстаёт передо мной как преодоление, ибо в рассказах и очерках своих, в замечательной и пока единственной книге «Иван Иванович» (М., «Молодая гвардия», 1983 г.) он – представитель безусловного добра и духовной просветлённости, что ли, если уж прибегать к высокому штилю. Вот вам ещё один пример в подтверждение мысли Пушкина о том, что в звёздные мгновения творчества писатель прорывается к лучшему в себе, к себе идеальному. И в этом усилии «прорыва» сбрасывает с себя житейскую шелуху, накипь, прозревая открывающимся духовным оком черты высшего смысла бытия человека и мира. Почти о том же говорил и Белинский, определяя вдохновение как мгновенное проникновение в истину.

Привилегия «проникать», дарованная таланту природой, таит в себе смутные начала цельности, но определяет путь и судьбу таланта всё же этическая константа – какому «богу» служит и какой «паствы» жаждет «проповедник», взявший слово, – вот, видимо, где следует искать колыбель цельности. Какова задача художника? Конечная цель его душевных устремлений? Не спасает ли писателя самого, как личность, от разрушительных сил мира приверженность к добру? Не калечит ли его зло, если он попадает к нему в услужение, не рассыпает ли душу на атомы, уже неподвластные влиянию добра и зла? Были в истории примеры, когда злу помогали по-своему цельные личности. Но всегда ли в полной мере осознавая, кому они принадлежат? Как бы там ни было, не будем сбрасывать со счетов и конечный результат деяния. Добро созидательно по сути. Оно созидает не только цельность своего производителя, но и цельность воспринимающего. Зло, цельное в себе, никогда не создает цельности вовне. Его природа разрушительна. Факт, очевидный для каждого.

Я это всё к тому, что «мой герой», вставший в извечной и повсеместной схватке на сторону добра, вставший осознанно (об этом я ещё попытаюсь сказать), как бы «приговорил» себя к цельности. К тому, чтобы крепить и взращивать её в себе. А между тем это ведь ещё и изнурительный труд души. Это борьба с искушениями и слабостями духовной жизни всех оттенков. Не отсюда ли срывы М.Петрова в «житейскую» мизантропию, подозрительность и смуту духа?

После Благовещенска мы часто встречались, и я всё силился понять этого человека, угадать те скрытые от глаз механизмы, которые выводят на творческую дорогу. Понятно, что, если талант есть, он мучает и бередит душу, требуя выхода, но ведь как часто он рассеивается в разные стороны, почти не оставив серьёзного следа, если не собирает его в единый и упругий луч – воля. Что же движет этой организующей волей?

Михаилу Петрову сорок пять лет. Первая его значительная публикация, очерк «Иван Иванович», появилась в «Нашем современнике» почти шесть лет назад. Практически активная его жизнь в литературе исчисляется несколькими годами. Но это яркие годы и яркие выступления в печати. Первая книга удостоена премии имени Николая Островского, премией журнала «Наш современник» отмечены и его отдельные работы. О М.Петрове заговорили, его заметили. Его появление в литературе, словно бы внезапное, на самом деле, судя по силе, зрелости и мастерству, представляет собой закономерный итог пути. Не быстрого пути, зато прочного, зато честного, зато необходимого и для меня, читателя, ибо то, что преодолел писатель в своём негладком развитии, преодолел он и ради меня.

Родился М.Петров в 1938 г. в селе Чередово Омской области и семнадцать лет прожил вне города. Факт в его биографии очень существенный. Здесь закончил школу, техническое училище. Работал слесарем-сборщиком на моторном заводе в Омске, служил в армии, сначала в Кокчетаве, затем в Ленинграде. В армии «вдруг начал сочинять ностальгические стихи», они в нём «заговорили», по его словам. Вернулся домой. Бывший одноклассник работал в редакции районной газеты, стал звать к себе. Приняли в отдел сельского хозяйства – с этого момента начинаются долгие по времени и сложные взаимоотношения с газетой. Первое же редакционное задание окунуло в специфику газетной журналистики, и это «окунание» не принесло радости творческих открытий.

«Нужно было, – рассказывает Петров,— написать о шофёре, который жил в том же селе, где я вырос. Он хорошо поработал на уборочной. Я знал его с детства, видел в самых разных ситуациях – и под хмельком тоже, знал его семью, детей. Часто мы просили его покатать на машине. Он нас наберёт – полный кузов ребятишек, метров триста за околицу проедет, высадит. Добрый, хороший человек. А мне надо было написать о нём как о передовом шофёре. Он меня увидел, заулыбался: «О-о, здравствуй, Михаил! Ты из армии?». Я ему говорю: «Дядя Ваня, я в редакцию устроился. Меня послали очерк о вас написать».

И тут произошла метаморфоза. Мы замолчали. Между нами будто стена отчуждения выросла. Он стал говорить казённые слова, я эти казенные слова записывать. Хорошо помню, как посетила тогда мысль, от которой бросило в жар: «Какое имею я право спрашивать кого-то о его жизни и об этом писать?»

А дядя Ваня как бы уменьшился ростом, стал не своим, другим языком рассказывать о нормах выработки, о процентах».

Первый «газетный» урок даром не пропал. Петров, продолжая своё воспоминание о нём, углубился в мысль, которая, судя по тому, как часто он к ней при наших встречах возвращался, не оставляет его в покое:

«И тогда я вынес заключение, что есть разные слои общения. И вот этот газетный, официальный слой не даёт возможности одному человеку рассмотреть другого во всей его человечности, что ли.

Газета посылала смотреть на человека как на работника. А человек – неизмеримо большее явление, он и ребёнок и старик, умён и глуп одновременно. Он созидатель и разрушитель, добро и зло – всё сосуществует в нем. Нет человека только созидателя. Он разрушает что-то в своей духовной жизни для того, чтобы построить новое. Как садовник: дерево перестало плодоносить, его надо спилить, чтобы посадить новое. Душа противилась газетным шорам. Газете неинтересен человек в частностях: как он с женой разговаривает, с сыном, какой цвет его глаз, всё это беспощадно вымарывалось – лирика. А вот как он на полуторке работает – это пожалуйста. Конечно, человека без труда невозможно представить, но как он трудится – результат всей его жизни, биографии, ума, заблуждений…

Было совершенно чёткое представление: всё, что я делаю для газеты, никоим образом не причастно к литературе. Не только у меня была эта уверенность, но и у многих моих друзей, приятелей, пробующих себя в творчестве».

Суждения жёсткие, но не будем отмахиваться и от того, что М.Петров отдал газете много лет, как говорится, горбом эти выводы отработал. Помимо районной и областной в его родной Сибири, были районная и областная газеты в Калинине. Не одно десятилетие общего стажа. Субъективно, не во всём справедливо? Однако речь у нас именно о Михаиле Петрове, его пути, и этот путь вёл в литературу и благодаря отталкиванию. Важно, от чего человек оттолкнулся. Как бы там ни было, но именно газета мешала заинтересоваться жанром очерка и публицистики всерьёз. Наверное, потому, что исказила представление Петрова о подлинных возможностях жанра как рода литературы. Писал стихи, прозу – для себя, в стол, пробовал руку, унимал томление души, очнувшейся к творчеству, но как бы любительски, дилетантски, ещё не понимая, что этот-то ручеёк, пробивающийся рядом с основным, «профессиональным», кормящим руслом, и есть главное дело. «Если бы мне лет десять назад сказали, что я буду писать очерки и мне это будет интересно, – признался как-то М.Петров, – я бы удивился». Хочется возразить: «Миша, но ведь, кроме газеты, была и есть блестящая журнальная публицистика, да и в газете – вспомни выступления Овечкина хотя бы. Ты же сам восхищаешься им. Почему так долго давила тебя серая газетная журналистика, ведь о возможностях жанра судят всё же по высшим творческим образцам, а они были всегда? Не в том ли дело, что в текучке районной и областной злободневности ты просто отбил себе охоту шире интересоваться тем, что делали твои собратья по перу, проморгал на какое-то время ориентиры, оглушённый «районной газетной гонкой»? А кто-то осуществлял эти ориентиры, кто-то совершал творческий подвиг, кто-то ломал представления о жанре и входил в большую литературу». Впрочем, пути в литературу неисповедимы. М.Петров, слишком доверившийся простодушной наивности непосредственных впечатлений, долгое время не снимал с публицистики «креста», однако, как уже говорилось, писал прозу. И через прозу в конце концов всё же пришел к публицистике.

Но сначала был Литинститут, несравненный и незабвенный.

Поступил в 1972 г. в семинар В.Субботина, через год с небольшим перешел к. Н.Евдокимову – ездить из Калинина туда и обратно было всё же сложно. Учился заочно. Два раза в год – сессии, лекции. А так – переписка. Посылал рассказы – получал рецензии.

Учиться рвался, рвался к общению – понял, как важно вариться в среде собратьев, товарищей по «несчастью».

Были преподаватели, к которым ходилось с радостью, тянуло, перед которыми стыдно «лицом в грязь», мнением которых особо дорожил, кто поддерживал творческий энтузиазм, живший в душе: М.Ерёмин, В.Богданов, С.Артамонов, В.Гусев.

Михаил Павлович Ерёмин читал, как Сократ и артист одновременно. Подойдя к окну, долго молчит, потом повёрнется, осмотрит строго какую-нибудь притихшую группку: «Кто из вас писал мне о Гоголе? Эх, узнать бы, эх, узнать…».

Запомнился эпизод. На экзамене М.П.Ерёмин спрашивает студента: «Нет, нет, ты скажи, кто такой Печорин был, кто он был?».

«Офицер!»

Михаил Павлович в дикое расстройство впал.

«Ну что он говорит! Послушаете, что говорит! Я тебя спрашиваю, как социальный тип, кто он был как социальный тип, кто он, Печорин?»

«Белый офицер!»

«На зачётку! Иди отсюда! Иди! Иди! Иди!» Он переживал за студента больше, чем сам студент переживал.
Была у М.Петрова курсовая работа, которая, пожалуй, представляет интерес в этом моём «расследовании» его творческого становления. Называлась она: «Поэтика единого и единичного». Вначале возникло желание сравнить судьбы Бунина и Брюсова в житейском и творческом плане. Привлекала их разность во всём: один из дворян и очень гордился родом и родословной, другой – из крепостных. Один был богат, стал беден, другой из бедности вышел к достатку; один кончил четыре класса и систематического образования не получил, второй достиг блестящего образования; Бунин любил деревенскую жизнь и хорошо её знал, Брюсов – это Москва, гимназия, книги, музеи и т.д.

Но этот внешний ряд скоро оказался узок. Встал вопрос об отношении к истории, человеку, миру. У Бунина девиз – случайное и есть прекрасное. В каком-то из произведений он говорил о том, что всякий, именно всякий человек достоин того, чтобы о нём написали. Не тип, не характер, а конкретный человек. Он появляется на земле, он вступает в борьбу с забвением, хочет оставить по себе память и оставляет её в потомках своих, в делах. Бунин не осуждал даже пресловутые надписи на скалах, потому что видел и в этом пусть примитивную, почти бессознательную, но борьбу с забвением.

По складу, восприятию ближе был Бунин. Да и деревенское детство, наложившее несомненный отпечаток на историзм Бунина, перекликалось с собственным. Всю жизнь тянет из города туда, к земле. Под Калинином, в Некрасихе, каждое лето с семьёй живёт в деревенском доме, копается в огороде, сажает, поливает, пропалывает – на глазах зарождается и отцветает зелёная жизнь.

«Ведь какому историзму может научиться человек в деревне, – вслед за Буниным восклицает мой герой, – когда зима и лето, весна и осень, смена этих времён года происходит на твоих глазах! Вот время деревенское – всё мгновенно поглощается землёй. Ни камня, ничего не остаётся, всё уходит, зарастает травой, лесом. Может быть, отсюда этот мудрый неисторизм русского человека. Дальше второго, третьего поколения уже не помнит о своём прошлом ничего. К этому приучает сама природа, её изменения. Из самой судьбы, воспитания выходит этот историзм Бунина».

Но потом увидел, что проблему надо ставить шире. Пришлось глубже проникать в поэтику символизма, объяснилась впервые тяга символистов к множественному числу («страшно любят множественные числа!»). Из-за того, что стремятся это общее на весь мир накинуть, а у Бунина – единственное число. Не поленился сосчитать количественное соотношение множественного числа у Бунина и символистов.

Конечно, интерес этот был не случаен, и Бунин укрепил собственную приверженность к конкретному, единичному, интерес к познанию человека во всей его сегодняшней противоречивости и полноте.

Литинститут М.Петров закончил в 1978 г. Дипломную работу, сборник рассказов «Сны золотые», защитил на «отлично». Оппонировали профессор С.Д.Артамонов и писатель Андрей Битов. После института работал в Калининском театре юного зрителя заведующим литературной частью. Театр также заставлял смотреть на человека шире, учил приглядываться к человеку: как он ходит, говорит, во что одет – всё это на сцене выпукло и важно. Приспел и случай наконец-то выплеснуть всё передуманное, вобранное, накопленное. Но предоставим слово самому М.Петрову. Как же он всё-таки «свернул» в публицистику, что о ней думает сегодня, спустя шесть лет после «премьеры»?

«Первый очерк сделал на заказ для “Нашего современника” – там был опубликован мой рассказ “Сны золотые”. Как-то пришёл в журнал, разговорились, а я только что познакомился с Иваном Ивановичем, директором сельского клуба. Этот Иван Иванович создал в своей деревне музей. Стал рассказывать, какой он человек, как в гостях у него был, о чём толковали, пятое-десятое. Мне говорят: “Слушай, напиши вот так, как рассказываешь”. А дело ведь в чём: приезжая из командировки, в газете пишешь одно, а друзьям-то рассказываешь совсем другое. И недаром на каких-то переломных этапах литература возвращается к устному, раскопанному слову. Помните девиз новой поэзии, выраженный Батюшковым:

“Кто пишет так, как говорит, того читают дамы”. И когда сказали напиши, я так несколько даже был ошарашен: очерк – это ведь, дескать, то, что “пишут”, а не то, что “рассказывают” друзьям. “Напиши, как рассказал”. Я пошёл и так и написал. И его напечатали».

Появился первый очерк М. Петрова «Иван Иванович» в 1979 г. И в нём, и в тех, что последовали за ним, обнаружилось качество, на мой взгляд, замечательное. Это были очерки, то есть в основе своей истории, питающиеся документом, реальными судьбами, и в то же время это была художественная проза. Здесь двигались и дышали живые люди, самобытные характеры, здесь царило живое слово. Я сказал Михаилу о том, что очерки его как бы наполовину врастают в прозу, перелетают через водораздел между двумя жанрами, как мосты. Он мне ответил:

«Я у Бахтина читал о жанрах и внутренне обрадовался. Нашёл я, что суть не в жанре. В разные эпохи выступают на первый план то роман, то рассказ, то очерк… Как назвать то, что я пишу, – бог его знает. Ведь Евангелие – это тоже очерк, самый настоящий очерк. Рассказана биография Христа: от кого он родился, где ходил, что делал, говорил. И, в общем-то, незамысловато. Но главное – что говорил. Для меня важна не форма, а каков человек, каково его мнение о мире, что он представляет из себя в этом мире, чего хочет».
«Но что же для тебя всё-таки самое главное?».

«Главное – правда. “Прекрасна истина, правдива красота. И на земле вам этого довольно”. Кажется, Мильтон это сказал?

Почему такое острое желание сказать правду, которая не говорится, но молча подразумевается, её уже видят? Наверное, потому, что, когда правду говоришь, люди испытывают радость и душевное облегчение: они так думали, чувствовали, и это – произнесено, а когда произнесено, то призраки как бы отлетают, светлее становится. Самое мучительное для человека – знать и не иметь возможности сказать о том, что он знает так, как думает. Переступить через немоту и сказать! Сказать – это поджигает, это как освобождение».

Да, от правды, как от света, разбегается тьма. Поразительно, как силён свет (а правда и свет – это ведь явления одного порядка, только в разных сферах: духовной и физической) – даже слабый язычок свечи способен отодвинуть от себя горы тьмы. И как издалека виден этот огонёк. Так же и истинное слово, к нему неизбежно притягивается духовное зрение.

Я спрашиваю Михаила о том, как он реализует это своё главное желание в самой работе. Каков сам процесс отыскания правды: он ли ищет проблему и отжимает из неё суть, или же проблемы сами штурмуют Петрова? Я понимаю некоторую наивность вопроса, но, как уже не раз бывало, Петров использует его лишь как трамплин для собственных рассуждений и уводит к важному для себя разговору:

Темы диктует жизнь. Она диктует их отовсюду.

Вообще же говоря, на мой взгляд, в современной публицистике наступает кризис проблемного очерка. Проблемы, взятые на втором, третьем этаже, в конторе, так называемые интеллектуальные очерки, отчуждённые от конкретного человека, от самого работника, делателя, наверное, уже не удовлетворяют главной потребности времени. Ведь мечтали когда-то о тракторах в деревне, думали, они всё решат, но теперь есть миллион тракторов, а изобилия всё нет. Дело в человеке, и очеркистика сегодня спускается с этих «этажей» к человеку, его интересам, психологии. Пытается вызнать, что ему надо, почему он плохо работает. Пока мы этого человека, работающего на земле, не покажем, не расскажем, что это за человек, – будут накладки, всегда будут. Новаций сегодня много в деревне – в экономике, оплате, торговле, обслуживании и т.д. Но люди, которые их вводят, часто примеряют их на себя, исходят из того, как бы они их восприняли, без учёта психологии тех, кому всё это предназначается.

В Калининской области (в Верхней Троице, на родине М.И.Калинина) как-то собрали «круглый стол», чтобы обсудить, каким быть деревенскому дому. Собрались на это совещание люди из Союза художников, ведущие архитекторы, партийные, хозяйственные, профсоюзные деятели и не пригласили – ни одного крестьянина! Ему там жить, в этом доме, а решают, каким ему быть, дому, – архитекторы. В этом явлении я вижу колоссальный парадокс нашего отношения к селу, наших благодеяний! Ведь действительно прекрасно – задуматься сообща о том, каким быть деревенскому дому. Но вот забыли задуматься о том, а будет ли вообще жить человек в этом придуманном доме, хорошо ли ему будет там?

Главная проблема именно в человеке. «Проблемный» очерк расскажет, как ремонтируется техника, но, как правило, в отрыве от человека, который её ломает.

А почему он её ломает? Вот что главное. Почему он ломает эту технику? Почему? Этим вопросом пока редко очеркистика задаётся.

А отчего денежная оплата на селе «не выстрелила», ну, во всяком случае, в отношении людей старшего поколения? У меня есть знакомый, Михалыч, хочу написать о его жизни. Так вот, этот Михалыч до сорока лет не знал, что такое один рубль, заработанный в колхозе. И когда он стал получать девяносто, ему это показалось богатством! Ведь рассчитывали как: дадим девяносто, сделаем хозрасчётную бригаду, он будет работать лучше, ещё лучше. Станет развивать покупательские потребности, завезём товары в потребкооперацию, он будет покупать и ещё активнее работать. А оказалось не так. Молодое поколение покупает, а с поколением, которое сегодня на пенсию уходит, с ним осечка вышла.

Этот Михалыч не стал зарабатывать 180 рублей, ему 90 хватило. «А зачем мне больше, это и так много».
Товары стали завозить. Он себе ничего не купил. Дочери Зинке по инвалидному удостоверению швейную машинку, ковёр купит, да еще и отвезёт. И все вещи, которые завозятся в потребкооперацию, потом так и развозятся по городам, по детям. Джинсы там всякие. Что он, на себя джинсы сторублёвые наденет? А бывают. Он придёт и скажет: «Слышь, жинсы, жинсы, или как там это… Жинсы привезут, Зинка говорит… ты уж жинсы мне оставь». И оставляют.

А придумано-то здорово, кажется. Действительно, смотрите, какая забота о труженике. И ведь покупательские способности обязательно надо развивать, иначе грозит застой в экономике. Если в человеке потребитель засыхает, то и производитель сохнет. Но вот психологию «стариков» не учли: «Есть хлеб, сахар, и хорошо, что ещё надо?». Мы по праву восхищаемся этим поколением, но его аскетизм имеет и плохую сторону. Этот аскетизм крестьянина русского уходит корнями своими в историю. Помогли тут и первые пятилетки, и война. Не считаться с этим тоже нельзя. Вот дело в чём. Это и есть незнание действительного человека.
Почему сегодня к публицистике такое внимание колоссальное? Да потому, что она начинает говорить о человеке эту реальную правду, вникает в его психологию, особливость.

Но, конечно, этот процесс не простой. В журналах чаще услышишь: «Давай проблемный очерк!». Как-то принёс в один столичный журнал «Дорофеева» и «Егерь и пастух». Завотделом (женщина) спрашивает:

– А что у вас, о чём они?

– Да вот о людях.

– Портретные очерки, что ли? А проблема там есть?

– Нет там проблемы, потому что считаю, проблема вся в человеке.

– Нет, это всё слова. Давайте мне проблемные очерки. А вы что же, не читаете разве журналов? Наш журнал?

– Да так, редко.

– Как так! Работаете в очеркистике и не читаете очерки? А вдруг уже об этой проблеме написали?

Я говорю, ну так я напишу по-другому, я по-другому увижу. Договорились до того, что она стала вспоминать себя.

– А вы меня знаете, читали?

– А как ваша фамилия?

– Такая-то.

– Вы знаете, ни разу не встречал вашу фамилию.

И тут с ней чуть инфаркт не случился. А я действительно не читал, потому что мало тогда обращал внимания на очерки. Мне казалось, что это как в газете. Привёл меня в журнал сокурсник, он только что устроился в этот отдел. Я обернулся – с него пот льет. «Да нет, такая-то очень хороший очеркист, она лет тридцать уже пишет».
Завотделом черту подвела:

– Таких мне авторов и не нужно! Уже по-женски чисто…

Что такое проблемный очерк? О человеке и печатать не хотят. Вот как».

Говорил Михаил Петров с чувством, всё возвращаясь и возвращаясь к мысли, уже высказанной, уточняя её («в проблемах научился очеркист разбираться, а в человеке нет. Что значит: в очерке нет характера? Это значит, приехал, походил, «проблема», так сказать, «интеллект», порасщёлкивал загадки, а до человека-то и не дошёл, его не увидел, не рассмотрел»), и ясно было, что горячится он так потому, что позиция его сегодня всё ещё требует оборонительного жара, что утверждается она в жизни на наших глазах. Что требует она энтузиазма, собранности творческой воли, убеждённости и веры. Но самое-то дорогое наблюдение, которое я вынес, слушая волнующийся голос М.Петрова, было в том, что он сам, своими силами, своим путём, подчас вольно или невольно даже игнорируя чужой опыт, пробился к сердцу забот всей нашей литературы, не только публицистики, к вопросу: в чём счастье человека, что ему мешает быть человеком? Лев Толстой считал это главным вопросом философии. Наше сегодняшнее время характерно, может быть, тем, что переносит внимание с человека «вообще» на человека, так сказать, с конкретным именем. Помните Бунина? Его мысль о том, что каждый, каждый достоин, чтобы о нём написали. Конечно, невозможно сие, но симптоматично само стремление литературы в эту сторону. М.Петров к стремлению этому пришёл всей своей жизнью и из жизни – и совпадение его индивидуальной тенденции с общей очень дорого.

Неудивительно, что в ответ на мой вопрос, кого из нынешних писателей М.Петров считает для себя наиболее любопытным, он назвал В.Крупина, В.Личутина, В.Маканина, Ан.Курчаткина, Р.Киреева, А.Кима. Всё потому же – из-за их интереса к реальному человеку.

«Критика “поймала” некоторых сорокалетних на вяло выраженной авторской позиции, на опасном “объективизме”, часто ведущем к смещению этических акцентов. Что думает по этому поводу поклонник прозы “сорокалетних”, Михаил Петров?»

«В очерке позицию автора терять ни в коем случае нельзя. Мои “герои” бывают разными, и я не могу позволить им быть диктаторами и глашатаями. Почему долго не получался у меня очерк «Отшельник Журавлёв»? Потому что я боялся поспорить с “героем”. Но в жизни-то я с ним спорил, и спорил яростно. И я знал твёрдо, что правда на моей стороне, что позиция Журавлёва опасна, что за его судьбой скрывается некое явление, имеющее тенденцию к распространению. Меня это волновало, вызывало нравственное несогласие, неприятие, я понимал, что этому человеку, его психологии “интеллектуального гурмана”, высоколобого потребителя, в сущности, наплевавшего на всех, отказавшегося отдавать обществу, ближнему то, что отпущено было ему природой, закупорившегося в консервной банке презрения, нужно было противопоставить иную позицию, иную точку зрения, иную мораль, которые были бы неизмеримо убедительнее, притягательнее, честнее. А как “победить” своего “героя”, если ты отказался добровольно от утверждения своего взгляда? И я попытался расставить точки над «i». Сегодня это не очень модно, но порой совершенно необходимо. Это сложный вопрос – авторское “я”. Автор-наблюдатель нужен, иначе не рассмотреть человека во всей полноте, и первые очерки мои так я росли. Но что-то меня не удовлетворяло в них. Потом понял – не хватало в них того, как я сам отношусь к описываемому. Сегодня я пытаюсь найти это соотношение «удельных весов» героя и автора так, чтобы не страдала художественность и не страдала моя гражданская позиция».

И ведь опять М.Петров попадает в «десятку»! Как бы ни была умна, тонка, психологична, наблюдательна и правдива проза ровесников Петрова, привлёкшая к себе в последние годы столько внимания и, кстати, ответившая на существенные потребности времени, всё же более перспективен, на мой взгляд, тот путь, который (при всех накоплениях «объективистов»), сохраняет за автором последнее и решительное слово, сохраняет возможность открытого (не значит дидактичного, форсированного, «лобового») отстаивания идеала. То есть путь, опять и опять возвращающий к основной классической традиции русской литературы. И это признак силы как творческой, так и моральной. Характерно, что этот путь гораздо меньше уделяет внимания иронии, которой так увлекались в последние годы, иронии, часто разрушительной по отношению к идеалам. Замечательно, что Петров шёл к этой традиционности, завоёвывал её. Не по наследству она ему досталась, а с бою, в преодолениях, сомнениях. Замечательно и то, что писатель, действительно выстрадавший свой интерес к человеку, полюбивший его и не смирившийся с его несовершенствами (а не просто сфотографировавший их), непременно приходит к классическому пути простоты и правды, любви (а не иронии) и состраданию. Непростая эта простота.

Заканчивая эту главку, хочу сказать о том, что «путь и судьбу» М.Петрова нельзя разделить с его героями. Приезжая в Москву, Михаил наполняет свой неизменный и бездонный, как чемодан, портфель «гостинцами». Не только для своих. Везёт по просьбам соседей, по просьбам старушек из Некрасихи. Делает он это с доброй озабоченностью, как, вероятно, покупают близким лекарства. А я всегда думаю, глядя на его портфель, на озабоченность его лица: да, Михаил Григорьевич, не часто ваш хлебушек журналистский был мягким и сытным. И жена Татьяна, и дети по-своему знают цену ваших «творческих мук». Медленно, медленно шло к вам признание. Но зато дело своё вы делали прочно, основательно, не суетились, совестью не поступались, глаза у вас остались голубыми, и, даст бог, всё будет хорошо.

«ИЗ ОДНОЙ КЛЕТКИ…»

Как-то В.Розанов, отходя ко сну, заключил: «Что такое “писатель”? Брошенные дети, забытая жена и тщеславие, тщеславие. Интересная фигура». Бывает всякое. Мне видится иная картина: по дорогам и бездорожью, в вёдро и ненастье, от человека к человеку идет некто, гонимый внутренним беспокойством, желанием изменить что-то в этом мире к лучшему, изменить к добру. И нет ему покоя, и мучает словами совесть. Чем же тебе, писатель, оправдаться перед пахарем в поле? Чем за хлеб воздать? Уж не лестью ли, не ложью ли, не игривостью ли? Только правдой, только достоинством, только болью.

Я начинал эту свою работу с попытки понять истоки цельности творческой личности, понять природу той энергии, которая собирает творческие усилия в единый луч. Так, может быть, они обязаны своим существованием той высшей цели, которой служит настоящий писатель? Послужить правде, Родине, народу. Торжественные слова, но и первичные.

Михаил Петров, как понял я, в координатах этих понятий воспринимается естественно.

Книга его «Иван Иванович» – чтение, требующее от читателя в первую очередь гражданской, этической работы души. Я несколько раз перечитал её, и ни разу не получилось – с маху, без передышки. Каждый очерк заставлял остановиться и о многом задуматься. «Мать для дома престарелых», «Мастер», «Егерь и пастух», «Дорофеев», «Зелёная лихорадка», «Нравственная величина» – вновь открывая эти очерки-рассказы, уже зная их, ловишь себя на том, что не всё ещё из них «выбрал», вычерпал, вычитал. А вот «Сломанный забор» так и остался несколько заваленным на бок.

Кажется мне, что М.Петров всё-таки по складу дара своего прозаик и рано или поздно, но уйдёт в «чистую» прозу. Готовится к изданию вторая его книга – рассказов и повестей. Какая-то она будет?
Мы не расстаёмся с Михаилом Петровым. Творческая зрелость, в которую вошёл он сегодня, обещает работу, много работы впереди.

Ради чего?

На этот вопрос вопросом же ответил его младший сын. В какой-то из телевизионных передач он услышал, что вся жизнь на Земле началась из одной клетки.

«Папа, значит, мы все братья?»

Не гласит ли устами «младенца» истина, которую пытается доказать и отстоять его отец?

Утверждая эту истину, русская литература стала великим фактом мирового сознания.

Опубликовано в журнале «Литературная учеба», №4, 1984

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Пожалуйста, напишите ваш комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь

3 × 4 =

Проверка комментариев включена. Прежде чем Ваши комментарии будут опубликованы пройдет какое-то время.