Парень в медицинском халате с надписью «плащ»

0
64

хиппи 70-х

 

— Ты смотришь на меня таким светом, как будто я тебя спасаю. А ведь я мучаю тебя, и, в конце концов, погублю.

Не раз в случайной компании выходного дня приходилось мне слышать анекдот, как в конце 70-х по Тверской московской улице разгуливал парень в медицинском халате, на спине которого было написано «плащ» — чёрным по белому. Вдохновенно, под градусом, с усмешкой над новым временем хода, запотевшими людьми, которых пора бы назвать пожилыми. Как если бы этот мимолётный эпизод (случайно проходил, стоял в одной очереди) давал им право судить о немощи и штампе нынешней молодёжи. Мол, в наше время и не такое чудили. А что такого необычного в медицинском халате? Возможно, всё дело в различии на фоне изнемогающей былой серости, на то время разбросавшей формы самосознания по полюсам континиуса и давшей повод для дискурса (слово, принимаемое в 70-х за молодёжный сленг). Сегодня, несмотря на право ходить в плаще, шубе и голым одновременно, никакого особого различия с окружающей средой замечено не будет. Почему? Неужели наша среда стала универсальной? Мечтайте.

В окончание 70-х мы хипповали с Мишей Абдуловым. «Плащ» он одевал лишь в жаркую летнюю погоду. В остальное время это была длинная солдатская шинель без пуговиц, под ней майка или фуфайка, протёртые джинсы, заправленные в кирзовые сапоги. Ещё Миша носил с собой старый кожаный портфель (дедовский), в котором лежало только одно яблоко. И, конечно же, волосы — волосы до плеч у меня, у него до лопаток. Его волосы вились большими рыжеватыми кудрями. С ростом выше среднего, широкими плечами и 44 размером обуви (побывав пару раз в обещанном «изменённом сознании», я запомнил именно кирзачи, в которые упирался мой луч-взгляд, а они поразительным образом вытягивались, превращались в клоунские ботинки, а потом, по прошествии несколько лет эти сапоги мне снились) так вот… ему свободно дышалось и общалось — его можно было снимать в кино. Миша был хиппарём по призванию, а не по образу мышления. Я уже тогда смутно догадывался, что есть люди, рождённые со способностями, предрасположенные к тому или иному образу (музыканты, писатели или алкоголики, воры), иногда смешанные типы, но есть и такие, как Миша Абдулов.

Познакомились мы на философском факультете МГУ (1-й гуманитарный корпус). Я посещал подготовительные, а Миша уже готовился к диплому на 5 курсе. Он подошёл ко мне на лестнице, где в те годы можно было спокойно курить, и попросил угостить его папироской. На плечи была наброшена упомянутая шинель. Внешне он казался старше других студентов, весь из себя «матёрый». Я даже подумал, что Миша этакий «вечный студент», застрявших где-нибудь между третьим и четвёртым курсом: жена, дети, хипповство. Но воркующих поблизости девиц, только пачкающие фильтры губной помадой, и бросающих в его сторону кокетливый прищур, а также задумчивых мальчиков, с лицами приготовленных на заклание — он игнорировал. Я достал «Беломор». Прикуривал Миша медленно, как бы наверняка, а сгоревшую спичку сунул в карман. Глубоко затянувшись, выпустил легко, без форса, колечко дыма и спросил: «Какая у тебя любимая песня?» Я не задумываясь ответил: «Black Dog». «О-о-о-о!» — Мишка пальцем стукнул себе по носу. — «Black Dog, Black Dog!». Через секунду мы уже закатывали айзы и договаривались лабать на Тверчок. Теперь-то я врубился, что Мишка был олдовым хиппарём.

На Тверской не сохранилась булочная рядом с Елисеевским. Справа от входа положенный для булочной хлеб, выставленный в два ряда и в несколько этажей деревянных подносов, прямо по курсу кондитерская с жуткими на вид пирожными, а левее что-то вроде кафешки, где в гранёные стаканы разливали мутную жидкость под названием кофе. Стакан кофе был дешевле, чем та же лебеда, но с молоком. Тут же предлагались булки трёх сортов. По десять с изюмом, по 13 что-то вроде слойки и ещё какой-то крендель за 15, вечно ссохшийся, обсыпанный сахаром. Приезжие выбирали крендель, который был раза в полтора больше булки по десять.

«Не сохни по булкам
в колодезе гулком
двора
Лабаза Тверская
халява торчок,
за право курнуть косячок».

Миша брал невидимый гриф своими длиннющими пальцами и начинал изображать запил.

Булочная закрывалась на обед c 13-00 до 14-00. Ежедневно ровно в 12-15 Миша распахивал стеклянную дверь, ступая в грязные опилки сапогом, которыми в те времена обильно посыпали полы магазинов, спасая их от уличной грязи, и громко, на весь зал произносил своё коронное приветствие: «How many assholes around». На него давно никто не обращал внимания из продавцов, зато посетители, особо из числа приезжих, вздрагивали и застенчиво отводили взгляды от персонажа, говорившего на иностранном. Голос у Миши был басовит и громок. Лишь однажды какой-то мужик с красным, обветренным лицом и набитыми авоськами долго смотрел на Мишу в упор. Стоял посреди зала, держал провисающие до пола авоськи и смотрел, смотрел, посылая в наш адрес патриархальную ненависть к подобным типам. Нет, Миша не любил внимания. Он был чужд самовыражению. Но его цельности не хватало протеста.

― Знаешь, почему я ношу длинные волосы? Потому что короткие носят мажоры. Я не против коммунизма. Но я за мир во всём мире.

Однажды я спросил, откуда такое точилово (пунктуальность) для махаона (хиппи с Тверской)? «Приходишь, как на работу!» Миша жил недалеко от подмосковной станции Фирсановка, где перед долгим дневным перерывом останавливалась лишь одна электричка. Другие следовали мимо Фирсановки без остановок. Проспишь и попадёшь в Москву только к вечеру. Ну, а потом метро и пять минут пешком. Это понятно. «Вот и весь советский перфекционизм». Миша всегда улыбался, когда произносил какое-нибудь «дорогое» ему слово. «Просто все понятия, противоположные деструкции, воспринимаются нами как ранее никогда не бывшие, подлежащие цензуре».

Мы пили кофе, иногда наливали в тот же гранёный стакан сухого белого, выходили на улицу и медленно шли в сторону Долгорукого. На сером пыльном парапете лицом к небольшому скверу с памятником Ленина (и далее здание «Центрального партийного архива») присаживались на парапет и философски зависали. Мы знали в округе всех фарсовщиков и жуликов, хипарей, торчащих на героине и прочее. Но к нашей компании они подходили только поприветствовать Мишку. Мишка хипповал осознанно, юродиво.

Однажды на него нарвался кент в мятой рубахе и брюках с чёрным пятном на заднице.

— Разве ты хиппарь? Покажи свои дыры? Ты фуфло!

Он наступал на Мишку и тыкал ему кулаками в грудь. Невозмутимый Миша перехватил мужика поперёк, приподнял, покрутил вокруг себя и стал бить его по заднице ладонью. Шлёпал как пацанчика. А мужик весил килограммов 80, не меньше. Тот страшно матерился, но не мог вырваться, пытался схватить Мишу за джинсы, болтаясь в крепком зажиме мордой вниз, но те столь плотно прилегали, обтекали, что ему не удавалось даже ущипнуть за ляжку. Потом Миша бросил его на газон как мешок.

— Тебя больше здесь нет.

Мужик, ругался и отряхивался. Снова полез драться. Неожиданно передумал и побежал в сторону Столешникова переулка. Чем привёл нас в окончательное недоумение.

— Ты видишь, что происходит?

Я пожал плечами.

— Ничего. Люди не живут. Оторванные от корней, а затем и от своих «исканий», они шевелятся, как осенние листья, покуда их сносит ветер. А выучись, найди хорошую работу, женись… и рано или поздно поймёшь — что в твоей жизни ничего толком не случилось. Годам к 40 припрёт тоской как доской. Единственный путь к свободе — это преступить правила. Основываясь на иудаизме, раннее христианство было именно таким — теорией протеста. Ты читал «Так говорил Заратустра»? И не читай. Такие книги хорошо самому писать лет в 17, чтобы выработать, отплевать сверхреализм, разочароваться в себе. Ты думаешь, отчего люди сходят с ума? Только от себя самих. И более ни от чего. Найди в человеке слабое место. Природа постоянно ищет в нас такие места.

О чём мы говорили с Мишей Абдуловым? Скорее, ни о чём. Но я подозреваю, что Миша был первым, кто показал мне различные точки зрения и аргументировано доказал, что один и тот же человек может иметь две, три, десять точек зрения на один и тот же материал. Что же заставляет его придерживаться лишь одной? Иллюзия, что сделав выбор, он достигнет некой цели. В христианстве есть такая категория, как любовь. В этом состоянии нет цели. Но по наполненности жизни легко понять, что цель достигнута.

Я побывал на Фирсановке только один раз. От станции вилась узкая тропинка, по которой невозможно было разойтись со встречным. Шорох листьев тут достигал в децибелах уровня автомобильного движения. После Тверской, с которой до этого только и ассоциировался образ Миши, почудилось, что мы покинули этот мир и перешли в то неведомое, о котором ничего неизвестно заранее. Миша жил в деревянном коммунальном доме в три этажа. В комнате настолько маленькой, что между мебелью, расставленной по противоположным стенам, можно было протиснуться лишь боком. Книжные полки до потолка, стол, стул, кушетка и звуковоспроизводящая аппаратура. Миша достал из фирменного пакета последний альбом Animals Pink Floyd и положил его на проигрыватель. Эта музыка шарахнула настолько далеко от нашей реальности: облупившейся рамы, отчасти прикрытым картоном вместо занавески окном, теснотой, в которую даже я со всем смущением не помещался, ― что у меня побежали мурашки по спине. Не может человек выдержать сразу два мнения о себе.

Вместе со мной в гостях была Надя, слегка полноватая, нисколько не симпатичная девушка, но влюблённая в Мишу. Надю вначале нашего захода забрала мишина мама на кухню, доверительно коснувшись её руки и сказав, будто приглашая в долгое путешествие: «Пойдём за мной!» — где они вместе готовили чай. Затем Надя попыталась (прикрываясь теснотой) сесть Мише на колени, но тот изящно уступил единственное место в кресле, прикрытое куском ситца. У меня тоже было такое кресло с дыркой посредине сидушки. Я обычно прикрывал его пледом.

Надя обиженно смотрела на Мишу снизу-вверх, готовая всем на свете поведать о своей любви. Затем Миша объяснялся с ней почему-то в ванной. Формально соблюдая мотив уединения.

— Ты смотришь на меня таким светом, как будто я тебя спасаю. А ведь я мучаю тебя, и, в конце концов, погублю.

Даже мне было неловко, так натянуто, фальшиво Миша распинался. Между ними если не пропасть, то, общего ― ничего. Прям, тургеневка меланхольная.

— Она не читала Тургенева. Ну, когда-нибудь прочтёт. Вот смеху то будет. Ведь ты прав, прав Серёга. Я точно также на школьных экзаменах боялся вопросов по Тургеневу. Бр-р-р.

Чем чаще мы виделись с Мишей, тем более во мне росло ощущения разгаданности всего на свете. Наша дружба прекращалась постепенно, как разговор, когда собеседники устают обмениваться заранее известными формами, и мысли их настолько совпадают, что становится скучно.

 

ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ

Пожалуйста, напишите ваш комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь

шесть + 6 =

Проверка комментариев включена. Прежде чем Ваши комментарии будут опубликованы пройдет какое-то время.